Выделите текст, чтобы комментировать.
Есть истории, которые рассказывают, чтобы предостеречь. Есть — чтобы посмеяться. А есть такие, которые рассказывают потому, что не рассказать невозможно: они слишком хороши, чтобы остаться в архивах.
Эта книга — из последних.
Перед вами двенадцать новелл о людях, которые брали чужое. Но не так, как берёт вор, — быстро, в темноте, с отмычкой. Эти брали при свете дня, с поклоном, с достоинством, с безупречно поставленной речью и, как правило, в белых перчатках. Они крали не кошельки. Они крали роли. А кошелёк, как вы сами увидите, прилагался к роли скромным гонораром.
Объединяет их одно старинное ремесло, у которого на удивление много названий: самозванство, аферизм, авантюризм, а на языке судебных протоколов — мошенничество, сопряжённое с подделкой документов и присвоением званий. Ремесло это древнее, как мир, и такое же неистребимое. Меняются эпохи, флаги и денежные знаки — неизменным остаётся лишь одно: готовность человека верить тому, кто хорошо играет.
Как устроена эта книга
Книга состоит из двух линий — и это не случайно.
Западная линия — девять новелл о великих аферистах Европы и Америки. Виктор Люстиг, продавший Эйфелеву башню. Джордж Паркер, продавший Бруклинский мост. Чарльз Понци, чьё имя превратилось в нарицательное. Фрэнк Абигнейл, ставший легендой ещё при жизни и благодаря Голливуду — легендой дважды. Сара Уилсон, обманывавшая по почте. Здесь — XX век, большой город, реклама, биржа, телефон и газета. Здесь мошенник действует при свете неоновых вывесок, среди толпы, по правилам делового мира, который сам почти неотличим от аферы.
Российская линия — четыре новеллы о наших героях. Савин, едва не продавший Зимний дворец. Сонька Золотая Ручка, чьё имя стало фольклором раньше, чем её поймали. «Клуб червонных валетов» — девять молодых дворян с шампанским и векселями. И красные Хлестаковы НЭПа, для которых титул «комиссар» стал звучать не хуже, чем когда-то «князь». Здесь — Россия, провинция, бумага с печатью, уездное доверие и великая русская готовность верить в чудо.
Две линии, два способа обмана, два типажа. На Западе мошенник продаёт вам то, чего у вас нет: мост, башню, памятник, будущее. В России самозванец продаёт вам то, во что вы и так хотите верить: настоящего барина, настоящего комиссара, чудом спасшегося наследника.
Но при всей разнице — корень один.
О чём, если по-честному, эта книга
Каждая из тринадцати новелл — о конкретном человеке и его конкретной проделке. Но если сложить их вместе, получается портрет куда более крупного персонажа. Получается портрет доверия — и его вечной подруги, доверчивости.
Потому что каждая афера держится не на мошеннике, а на том, кто ему верит. На чиновнике, который не проверил бумагу. На купце, которому польстило знакомство с графом. На невесте, которая поверила в роковую биографию. На дельце, который увидел в предложении Эйфелевой башни по дешёвке свой шанс. На провинциальном собрании, которое так хотело, чтобы приезжий человек с мандатом оказался настоящим, — что само придумало ему биографию.
На Западе мошенник эксплуатирует жадность — деловую, азартную, спекулятивную. В России самозванец эксплуатирует надежду — на восстановление старого мира или на торжество нового. Спрос разный, товар один: чудо. А чудо, господа, продаётся по любой цене — потому что покупатель сам себе назначает стоимость.
И потому мошенник всегда найдёт себе зал. А зал найдёт себе мошенника.
Почему истории кончаются по-разному
Читатель заметит, что финалы у моих героев разные: одни кончают тюрьмой, другие — богатством, третьи — тихим забвением где-нибудь в провинции. Кто-то исчезает с деньгами и оставляет по себе лишь газетную заметку. Кто-то делает карьеру, женится, получает орден — и разоблачается по случайности, из-за совсем другого дела. А кого-то и не разоблачают вовсе: эпоха сама заканчивается раньше, чем до него добираются следователи.
Всё это не литературная вольность, а историческая правда. Мошенников ловили не по гениальному озарению сыщика, а чаще по глупости самого мошенника или по счастливой случайности. А иногда не ловили вовсе — и тогда о них оставалась красивая легенда, в которую очень хотелось верить.
И тут я подхожу к самому неудобному.
Маленькое предупреждение
Вам, вероятно, будет за кого-то из этих господ приятно. Вы поймаете себя на том, что улыбаетесь, восхищаетесь ловкости, остроумию, артистизму. Кто-то из них покажется вам чуть ли не героем — обаятельным, дерзким, свободным среди несвободных. Это нормально. Так реагировали их современники. Так реагирую и я, читая о них через век.
Но давайте будем честны: у любой личины есть человек за ней. И человек этот далеко не всегда симпатичен. Красиво играть роль — и красиво жить. А кто платил за билет в этом театре, мы как-то привыкли не думать. Так что наслаждайтесь спектаклем — но помните, что стоил он не нам.
Наконец, о названии
Почему «Красный Хлестаков» — если большая часть книги посвящена западным героям?
Потому что Хлестаков — это и есть наша, русская формула всего этого ремесла, и она годится для любого из тринадцати. Гоголь не придумал Хлестакова. Он его узнал. Узнал в человеке ту самую черту — соврать с восторгом, увильнуть с достоинством, случайно стать главным действующим лицом чужой комедии и вовремя этого не испугаться. У Люстига и Паркера это вышло по-западному, с наживой и синематографом. У Савина и Месхи — по-нашему, с бумагой и верой в чудо. Но актёр — один и тот же.
Герой этой книги ходит по приёмным с портфелем, в котором ничего нет. Он говорит «товарищ» так же, как его западный собрат говорил «сэр», — и ему верят. Он — двадцать седьмой бакинский комиссар, брат наркома, директор «Интуриста», князь Голицын, продавец Эйфелевой башни и Бруклинского моста. Он — все мы. И он — тот, кем каждый из нас мог бы стать, если бы жизнь выкинула нас на холодную станцию без обратного билета.
Он — красный Хлестаков. И он же — граф, продавший башню, и человек, продавший мост.
А теперь, господа, занавес. Спектакль начинается.
— Сергей Диковинный
